20:17 Как мы выживали в 1990-е? или народный коммунизм как ответ на вызов «дикого капитализма» | |
 1. Ответ народа на капиталистические реформы В 1990-е годы пришедшие к власти радикальные либералы (Ельцин, Гайдар, Чубайс и др.) произвели над нашей страной рискованный, очень опасный и тяжкий по последствиям эксперимент. Попытка создать в России экономические институты западного типа, да еще и в кратчайшие сроки и невзирая на удар по благосостоянию миллионов людей, привела к ужасающим результатам. Советская экономика рухнула, заводы и фабрики стали закрываться, сбережения людей в сбербанке «сгорели», цены на самые необходимые продукты и товары выросли в десятки и сотни раз. Люди, привыкшие к скромному достатку, который обеспечивала им советская система с ее развитыми институтами социальной помощи, бесплатно получавшие квартиры от государства, платившие символические деньги за коммунальные услуги, получавшие бесплатные путевки в санатории, имеющие возможность пользоваться бесплатной медициной, вдруг в одночасье оказались буквально на грани голодного существования. В особенно трудное положение попали слабо защищенные слои населения: пенсионеры, многодетные семьи и неполные семьи, в которых мать-одиночка воспитывает детей самостоятельно, семьи, потерявшие кормильца, студенты, инвалиды, люди, принадлежащие к «социально неблагополучным» (склонные к пьянству и т.д.), наконец, бездомные. Резко выросли уровень алкоголизма и наркомании — отчаявшиеся люди искали забвения в алкоголе и наркотиках. Появились толпы безработных. Бездомные, которые в советские времена были исключительной редкостью, составили несколько миллионов человек. Впрочем, участь многих работающих была немногим лучше: предприятия годами не платили деньги тем, кто исправно ходил на них и выполнял свою работу несмотря ни на что. Мизерные зарплаты получали так называемые «бюджетники»: медики, учителя, военные. Нередкими были самоубийства на почве того, что человек не мог прокормить себя или своих детей. Причем, реформаторы не скрывали, что они сознательно проводят преобразования предельно жестко, дабы бросить людей в море свободной конкуренции и рыночных отношений. В угоду либеральной догме они планомерно разрушали социальную инфраструктуру бывших советских предприятий: закрыли детские сады, поликлиники, прекратили строительство ведомственных домов, упразднили загородные сельскохозяйственные предприятия. Ведь, согласно американским учебникам по экономике, предприятия такого типа были «неправильными», завод должен заниматься производством продукции, а работники получать за это зарплату, а уж на полученные деньги они могут удовлетворить свои потребности — получить медицинские услуги по рыночным ценам в частных поликлиниках. Либеральное государство 1990-х, усиленно насаждавшее капитализм, требовало от предприятий снимать с баланса их социальную инфраструктуру. Точно так же государство сознательно шло на уменьшение социальных выплат. Инфляция обесценила пенсии по старости и по инвалидности, детские пособия, тем не менее, государство не спешило выправить положение. Практически официальной идеологией реформаторов стал социал-дарвинизм — учение, согласно которому нужно стремиться создать условия жесточайшей конкуренции, чтоб выжили самые «инициативные» и «успешные». Тех, кто не сумел встроиться в капиталистические отношения и сколотить капиталы на растаскивании госсобственности, либералы презрительно именовали «совками», людьми ленивыми и глупыми, тянущими страну назад в «совок», то есть в Советский Союз. Один из самых одиозных либералов А. Чубайс тогда высказывался в том духе, что вымирание 30 миллионов пенсионеров только на пользу реформам в России, так как уйдут носители советского сознания. Другой ненавидимый народом реформатор Е.Гайдар не скрывал своих надежд на то, что закрытия заводов приведут к образованию рынка труда, конкуренции между предприятиями и возникновению новой частнособственнической промышленности. По его убеждению, которое в завуалированной форме высказывалось во многих его теоретических статьях, безработица, полуголодное существование, даже смерть многих людей — это приемлемая цена за установление в России «нормального» и «эффективного» капиталистического строя. Сегодня стали общедоступными документы, показывающие, что уже на этапе планирования реформ — в конце 1980-х — младореформаторы предвидели резкое снижение материального положения большей части народа и шли на это сознательно, мечтая о формировании в тигле реформ новой породы русских — «гомо капиталистикус». Недовольство народа они были готовы подавлять жесточайшими террористическими средствами, что показал показательный расстрел парламента в центре Москвы и феноменальная жестокость милиции при подавлении восстания сторонников парламента. Впрочем, немалая роль отводилась и манипуляции сознанием при помощи СМИ: на фоне разрухи, обнищания, разгула преступности на телеэкранах кривлялась «попсовая тусовка» — эстрадные певцы, юмористы, гипнотизируя людей лошадиными дозами «гламурной» пошлятины, отвлекая их от реального положения дел. Либералы продолжали бояться народа, культивировали в себе ненависть к нему, изощрялись в оплевывании национальной истории и национального характера, мечтали о собственном российском Пиночете. Однако в большинстве своем либералы считали, что нужно переждать, пока вымрут самые злостные «совки» и все наладится, не только новые поколения россиян, но и многие «старые россияне» станут людьми с капиталистическим настроением. В то же время оппоненты реформаторов — коммунисты и патриоты 1990-х были убеждены, что эти реформы, ведущиеся столь варварскими методами, быстро провалятся. Не выдержав такого разгрома привычного жизнеустройства, народ якобы очень скоро сметет ненавистную власть. В течение всех 90-х годов коммунисты упорно ждали скорой народной революции и видели ее проблески в забастовках и голодовках рабочих, демонстрациях студентов и т.д. Строго говоря, коммунисты здесь тоже мыслили в категориях западнической парадигмы и исходили из того, что такой резкий обвал благосостояния должен привести к протестной активности, катастрофа в экономике — «базовой» части жизнеустройства — должна вызвать неминуемую катастрофу политического режима. Собственно, так оно и произошло бы, если бы подобные реформы проводили в какой-нибудь западной стране: гораздо меньшие удары по благосостоянию трудящихся там вызывают волну забастовок и протестов. Однако российский народ в очередной раз доказал, что его невозможно мерить западными мерками. Ни прогнозы либералов, ни прогнозы коммунистов не оправдались. Бывшие советские люди в основной своей массе не перековались в гомо капиталистикус, да и с новым поколением это тоже не произошло, но и на баррикады массы тоже не пошли. Даже забастовочное движение было крайне вялым, несравнимым с современным западным, хотя на Западе удары по благосостоянию рабочих со стороны неолибералов — тамошних Гайдаров и Чубайсов, тоже пришедших к власти в 80–90-е во многих странах Европы, — неизмеримо мягче. Постепенно основная масса населения России, которая сначала пережила подлинный шок от столь крутых преобразований, все же приспособилась к новым пореформенным условиям. На уровне сознания люди могли критиковать новую жизнь — она им действительно не нравилась, но некую нишу в ней они все-таки нашли и отказываться от обретенного с таким трудом скромного достатка не сбирались. Поэтому революция, почти реализовавшаяся в 1993 году во время октябрьского Московского восстания, с каждым новым годом становилась все менее вероятной. Причем «золотой дождь» из нефтедолларов и «консерватизм Путина» здесь не сыграли решающей роли. Приспособление произошло уже в середине 90-х годов, когда ничего этого еще не было. И это чудо имело свои объяснения. Выжить в этих условиях бывшим советским людям помогла их высокая способность к общинной самоорганизации и взаимопомощи. На насаждаемый сверху либеральный капитализм массы ответили стихийным народным коммунизмом (от слова «коммуна» — община), только не марксистским, который предполагает классовую борьбу и подготовку революции, а традиционным, при котором люди объединяются в союзы взаимопомощи вроде общин, гильдий, цехов и артелей, чтобы сообща выживать в трудных условиях, и какой издавна существовал в традиционном обществе, уживаясь с государством и классовой экономикой (правильнее его даже называть «реальный исторический коммунизм», чтоб отличать его от того идеального гипотетического будущего общества, которое называет коммунизмом марксистская традиция). Это покажется парадоксом, но 1990-е стали, вопреки желанию реформаторов, годами расцвета реального коммунизма в России; эти годы показали насколько силен общинный дух в России. Наши патриоты и вообще левые идеологи любят поговорить об особом характере русского народа, о склонности его соборному бытию, к коллективизму и взаимовыручке. Но, к сожалению, это красивые и часто пустые, мало что значащие слова. Почти никто из наших апологетов соборности всерьез не пытался исследовать формы современного реального коммунизма, общинной самоорганизации. А между тем, если бы такое исследование было проведено, оппозиция не держалась бы с таким упорством за проигрышную тактику ожидания социального взрыва. Она бы увидела действительность, и не идеологическую картинку, и отталкивалась бы в своих действиях уже от нее. Самую общую постановку этой проблемы мы находим у английского исследователя эксполярной, реальной экономики Т. Шанина, который тоже сетует на то, что феномен хозяйственной и социальной самоорганизации россиян в условиях кризиса, обеспечивающий «живучесть» нашего народа мало изучен даже учеными, не говоря уже о осознании его политической элитой. (1) Настоящее и подробное исследование такого рода впереди. Разрозненные эмпирические материалы для него, впрочем, есть. Они разбросаны по социологическим сборникам и статьям, по Интернету. Существует целое направление исследований в современных социологии и экономике — неформальная экономика, «экономика дара», эксполярная экономика. Эти исследования нужно лишь собрать, сделать из них «логическую выжимку» применить к нашей проблеме. Неоценимую помощь может оказать метод «oral history», популярный сейчас на Западе, то есть воспоминания, рассказы реальных людей, которые совсем недавно пережили эти события (в том числе личные воспоминания людей, переживших ту эпоху). 2. Община как феномен «экономики дара» Но прежде мы должны определиться с тем, что такое община как форма хозяйствования. В истории существовало и существует множество общинных форм экономики — от присваивающей экономики первобытного общества до средневековых крестьянских и городских традиционных общин и современного кооперативного движения. Но мы должны дать общее определение общины, указать на такие ее особенности, которые объединяют все ее формы. Звучит оно так: община — это форма хозяйства, которая строится на общественной собственности на средства производства и взаимопомощи ее членов в процессе производства материальных благ. Община гарантирует своим членам удовлетворение их жизнеобеспечивающих потребностей и требует от них взаимной солидарности (2). Конкретный механизм действия общины подчинен законам «экономики дара», то есть такой экономики, в которой люди обмениваются не товарами, имеющими точный денежный эквивалент, а «дарами», под которыми может пониматься все — предмет, услуга, выказываемое уважение, и ценность которых люди определяют исходя из субъективных отношений, традиций, молчаливых договоренностей (3). Рассмотрим это на примере русской крестьянской поземельной общины, которая существовала в России до революции и первые годы после революции (4). Каждый новый член общины сразу же получал от общины все, что ему было необходимо для того, чтобы сохранить жизнь и работоспособность его и его семьи, причем, даром, только на том основании, что он теперь такой же член общины, как и другие. Община совместными усилиями за кратчайший срок (день — два) выстраивала ему дом, на сходе его наделяли землей для сельхозобработки по числу «душ», то есть мужчин в семье, в случае надобности община выделяла семена для сева и хлеб для пропитания. Все это был «дар» общины своему члену. Однако в «экономике дара» дар — это не альтруистическая услуга. Одаренный должен выступить с ответным даром, который производится не сразу, не эквивалентен в точности начальному дару, но обязателен, его слишком долгое отсутствие повлечет за собой общественное осуждение, а регулярный отказ отвечать даром на дар — исключение из общины. Ответным даром русского крестьянина-общинника являлся труд на благо общины и помощь ее членам. Общинник был обязан участвовать в совместных коллективных работах общины («помочах») — строительстве прудов, дорог, мостов, которыми будут пользоваться все общинники, возведении тех же домов для новых общинников, уборке сена с общинных лугов, которое затем распределялось по дворам и служило кормом для личного скота зимой (5), помощи заболевшим общинникам, вдовам, инвалидам, старикам. Такой обмен дарами между общиной и ее членом и между самими общинниками не только был выгоден, но и укреплял общину, стягивал ее в одно целое межличностными связями. Современные социологи экономики утверждают, что отличие дарообмена от товарообмена в том и состоит, что дар несет еще и символическую нагрузку и является выражением уважения к дарополучателю, устанавливает тесные межличностные связи между дарителем и дароополучателем (6). А вот товарообмен, наоборот, разобщает; продавец и покупатель товара после сделки остаются друг другу чужими и ничего друг другу не должны, ничем друг с другом не связаны. Итак, община — это форма хозяйствования, для которой характерен нерыночный обмен (экономика дара или ойкономика в терминах Аристотеля), ей противостоит частнособственническое хозяйство (рабовладение, феодализм и капитализм), для которого характерен товарно-денежный, рыночный обмен (экономика товара или хрематистика в терминах Аристотеля) (7). Экономика дара, где труд становится даром, приносимым человеком общине в обмен на дар жизнеобеспечивающего продукта, предполагает, что от того, что выиграет один, выиграют и все. Общинник, получивший от общины дом, землю, хлеб, чувствуя себя морально обязанным, хорошо трудится и произведенными им благами в определенной мере пользуются все. В общине все имеют совпадающие экономические интересы. В экономике товара, где труд продается, как, например, при капитализме, участники производства — рабочий и капиталист — имеют противоположные экономические интересы. Это вызвано не их моральными качествами, а объективными условиями, в которых они оказались и которым они вынуждены подчиняться, а именно — законами рынка. Рабочий и капиталист — это продавец и покупатель, рабочий продает труд за зарплату, капиталист — так сказать, сдает рабочему в аренду средства производства, а интересы продавца и покупателя исключают друг друга. Продавец хочет продать дороже, а покупатель купить дешевле, если один выиграет, другой проиграет. Впрочем, и взаимопомощь общинников, как мы видели, строилась не на чистых моральных основаниях, восходящим, скажем, к православной соборности или особенностям русского характера, как казалось «романтикам общины» русским славянофилам и народникам. Общинники помогали друг другу (8) потому, что они вынуждены помогать, иначе они потерпели бы и материальный и социальный ущерб: их бы считали неблагодарными и лишили тех благ, которые им даровала община (9). Такова общая модель общины, и ее мы и будет использовать, перейдя к вопросу о самоорганизации советских людей в условиях постсоветского экономического кризиса. 3. Советские предприятия-общины и их роль в выживании людей в 1990-е годы Многие исследователи уже указывали, что советские предприятия вовсе не похожи на индустриальные предприятия Запада, и даже на те из них, которые, как и в СССР, были в собственности государства (10). Советские предприятия располагали обширной социальной инфраструктурой: поликлиниками, санаториями, профилакториями, детскими садами, которые предназначались для сотрудников и членов их семей и были созданы для помощи сотрудникам со стороны завода или фабрики. Это не было запланировано в проекте марксистского социализма, который предусматривал удовлетворение всех нужд людей учреждениями пролетарского государства. С позиций этого проекта подобные социальные инфраструктуры предприятий — даже ненужное дублирование: ведь есть уже районная поликлиника, куда могут обращаться все жители района, в том числе и работающие на определенном заводе. Зачем же еще ведомственная поликлиника, конечно, официально тоже государственная, но финансируемая за счет завода и соответственно обслуживающая, в первую очередь, работников того завода? Очевидно, что создание таких дублирующих соцструктур было стихийным творчеством масс, и моделью для них являлась русская община. И руководство заводов и их рабочие в период индустриализации, как указывал С.Г. Кара-Мурза, были бывшими крестьянами-общинниками, и они бессознательно переносили принципы крестьянской общины на городское предприятие (11). В сущности, такие предприятия были воплощением в жизнь мечты русских народников и славянофилов (Кропоткина, Хомякова, Менделеева) о переносе крестьянской общины на промышленный уровень. В рамках общиной логики свой дом, поликлиника, санаторий у предприятия очень даже оправданы, и тут нет ненужного дублирование государственных структур, как казалось ортодоксам от марксизма, как нет и пустой траты финансовых средств, как кажется либералам. Завод, выступавший здесь как община и как коллективный даритель, дарил новому своему члену все, необходимое для жизни, — квартиру, дешевую пищу в общепитовской заводской столовой, детсад для ребенка, качественное медобслуживание; ответным даром рабочего был хороший труд, оказание помощи членам своего коллектива, когда она понадобится, и сверхурочный, общественный труд («общественные поручения» — аналог старорежимных крестьянских «помочей»). И опыт показал, что такая «общинная экономика» оказалась не менее, а даже более эффективной, чем западная, частнособственническая конкурентная (если не зацикливаться на от перебоях с ширпотребом в СССР, о которых только и говорят либералы, а вспомнить, что советская «общинная экономика» помогла выиграть тяжелейшую войну и затем за считанные годы вытащить из послевоенной разрухи и голода многомиллионный народ, то мы увидим ее настоящий потенциал). С.Г. Кара-Мурза уже писал о том, что даже сознательная атака правительства либерал-реформаторов на предприятия-общины, приказы о продаже учреждений социальной инфраструктуры, пропаганда рыночных отношений не привела к полному уничтожению таких предприятий и перерождению их в производства западного капиталистического типа. Предприятия-общины сохранили свою инфраструктуру в их базовой части и только свернули их до лучших времен, дабы потом полностью восстановить. И даже такие «полусвернувшиеся» предприятия-общины служили спасением для очень многих людей, попавших в ловушку экономических реформ. Это понимали и руководители предприятий, которые тоже разделяли советское, традиционалистское представление о том, что предприятие обязано позаботиться о своих работниках. Именно от них и пошел эксперимент по выдаче зарплаты продуктами, натурализация зарплаты. Он был следствием отчаянья: деньги ни на что не хватало, и имевшиеся деньги рачительные хозяйственники пускали на поддержание завода, а работникам предлагалось вместо зарплаты получить продукцию предприятия. Вряд ли они думали, что благодаря этому бывшие советские предприятия, так и не превратившись в капиталистические, стали в чистом виде общинами, действующими по законам экономики дара. Вспомним, что экономика дара практикует безденежный обмен внутри общины. Думаем, это процесс можно назвать коммунизацией предприятий (от латинского слова «коммуна» — община). В реальности это предприятие-община функционировало так. Человек работал на швейной фабрике, которая производила штаны. Он получал зарплату или ее часть этими самыми штанами. Несколько он брал себе, даже если они были не ахти какого качества, их можно было носить, например, в саду, тем самым уже имела место экономия семейного бюджета. Оставшиеся он выменивал у родственников и знакомых на нужные ему вещи, они ведь тоже работали на таких же предприятиях и получали зарплату продукцией. Например, он мог договориться с соседом, который работал на конверсионном предприятии, где производили утюги, и выменивал утюг на три пары штанов, которые полностью обеспечивали потребность в штанах у соседа и двух его сыновей. Или он мог подкинуть такие штаны бабушке-соседке для ее семейства, а она соглашалась посидеть с его ребенком, когда нужно. После этих актов обмена все равно оставалась малая часть, ее он мог продать на уличном рынке и выручить деньги. Перед нами типичное поведение крестьянина или ремесленника-общинника, который обеспечивает себя и семью своей продукцией, а часть продает. Естественно, с точки зрения либерала это было архаизацией, отходом назад. Но если целью экономики считать не накопление богатств, как это делают либералы, а выживание в трудных условиях, как всегда считалось в традиционном обществе, то такая модель предприятий-коммун была чрезвычайно эффективной. С точки зрения социальной, а не денежной эффективности эти предприятия прекрасно выполняли свою задачу. Даже в худшие времена они сохранили, правда, уменьшив, собственную инфраструктуру: поликлиники и профилактории, где своих работников лечили бесплатно, свои детские сады и пионерские лагеря, где могли находиться также бесплатно дети работников, свои сельскохозяйственные отделения — теплицы с огурцами и помидорами, поля, засаженные картофелем, так что работники могли за символическую плату приобретать и продукты питания. Даже похороны умерших сотрудников осуществлялись за счет предприятия, в качестве помощи семье покойного. И это ведь только на официальном уровне, а были еще и неофициальные отношения в коллективе, и каждый член коллектива мог рассчитывать, что ему, если надо, дадут взаймы, помогут перекопать огород и т.д. Человек, сохранивший рабочее место, на таком заводе, даже получая зарплату продукцией, обеспечивал хотя бы по минимуму потребности свои и своей семьи, был более или менее социально и материально защищен. Человек же, оказавшийся на улице и поплывший по волнам капиталистического рынка, редко когда мог надеяться, что добьется получения идеальной зарплаты, которой ее хватит и на еду, и на квартиру, и на врачей, и на отдых, и на детей. Подобные предприятия-коммуны не только доказали в 1990- годах свою экономическую состоятельность, разумеется, по критериям общинной, а не капиталистической экономики, подразумевающим обеспечение своих работников всем необходимым, но — и на это мало обращают внимание! — они доказали, что могут существовать практически без государства. Финансирование со стороны государства, которое они получали в те годы, было столь ничтожным, что его вовсе можно было не принимать в расчет. Фактически эти предприятия существовали на условия самоокупаемости. Ничто не мешало работникам, в принципе, воспользоваться процессом приватизации, выкупить предприятие и сделать его собственностью трудового коллектива, чтобы затем, в точности как хозяйственные общины традиционного общества, на началах самоуправления самим строить производство и жизнь. Конечно, вряд ли это можно было сделать на крупных предприятиях, выпускающих самолеты или автомобили — и обмен тут затруднителен, и сам дух промышленности ведет к рационализации и механизации жизни и противоречит органическому духу общины. Но маленькие фабрики и мастерские вполне могли бы организоваться в такие хозяйственные общины — тогда сбылась бы мечта народников и славянофилов о переходе русской общины на уровень городского производства (отчасти она, конечно, сбылась в советских предприятиях с их социальной инфрастуктурой, но эти предприятия были государственными, а община строится на самоуправлении и социальном творчестве ее членов, тотальное подчинение государству ей противопоказано). За счет кооперации друг с другом такие предприятия могли бы создать особую область экономики, свободную и от духа тотального диктата госчиновника, и от «прелестей» капитализма. И лично я не сомневаюсь, что это была бы очень эффективная отрасль, так как подобные попытки предпринимались и уже давали хороший эффект. Мне известен провинциальный университет, который в самый разгар либерализации, когда преподаватели получали такие гроши, что уходили на рынок торговать турецким бельем, имея дипломы кандидатов наук, а студенты недоедали, заключил договор с таким же умирающим пригородным совхозом (это была инициатива ректора, который сам был из крестьян и подходил к делу с крестьянской смекалкой, а не с переводным томом «Экономикс» в руках). По этому договору каждую осень студенты и преподаватели вуза снимались примерно на месяц с занятий и ехали в тот совхоз, где тогда катастрофически не хватало рабочих рук. Внешне это напоминало советские осенние «добровольно-принудительные» выезды «на картошку», только теперь это имело экономический смысл для каждого выезжающего лично, да и для всех работников вуза (поэтому, например, преподаватели и студенты, обремененные семьями, уже не роптали как во «время оно»). Ведь в обмен на помощь совхоз по законам «экономики дара» поставлял учащимся и работникам этого вуза картошку, капусту, морковь, свеклу и т.д. по символической цене и в больших количествах (преподаватели и студенты заказывали себе и своим родственникам по три-четыре мешка картошки, чего хватало, чтобы худо-бедно пережить зиму). Кроме того, по льготным ценам овощи поставлялись в столовую университета. Самое интересное, что, несмотря на мизерность цен, это приносило прибыль и совхозу, ведь иначе даже если бы как-нибудь собрали урожай, продавать его пришлось бы спекулянтам-перекупщикам, которые дали бы еще меньше. В принципе этот эксперимент мог бы и продолжиться. Мне думается, что помощь совхозу можно было оказывать не только рабочими руками, но и выездами лекторов, агитбригад, университет — мощный инструмент для повышения культурного уровня сельских жителей. А ведь отсутствие культурного досуга, духовных интересов во многом и ведет к нынешним язвам сельской жизни — беспробудному пьянству, бегству молодежи из села. Туда могли идти работать учителя — выпускники университета, сельские ребятам могли бы получить льготы при поступлении в данный вуз. Но ведь для всего этого была нужна свобода инициативы, а университет и совхоз — государственные учреждения, скованные чиновничьими инструкциями и приказами. Так это эксперимент и заглох. Но думается, пережившие 1990-е такие предприятия все же и сегодня могут стать базой для развития форм общинной экономики. 4. Общинная самоорганизация садоводов Без преувеличения огромную роль в выживании масс людей в годы шоковой терапии в России сыграли садоводческие загородные хозяйства, продукцией которых кормились безработные, малообеспеченные работники умирающих предприятий, старики-пенсионеры. Но прежде чем рассматривать непосредственно самоорганизацию в их рамках, обратимся к их отличительным чертам. Тип садоводства, ставший основой для выживания масс в годы реформ, возник в СССР достаточно поздно, в 1950-е-1960-е годы. Специалисты-социологи (например, И. Чеховских (12)) отмечают, что первоначально в СССР воспроизводился тот тип дачного хозяйства, который сложился до революции в среде высших и средних слоев общества. Подражая аристократам, которые летом выезжали на отдых в свое деревенское имение, представители дореволюционного «среднего класса» тоже либо покупали, либо арендовали специальные дачные домики за городом. Живя в них, они просто отдыхали и никакими сельхозработами не занимались. После революции такие дачные поселки были экспроприированы государством и превратились в места для отдыха партийной советской элиты. Советские граждане, не принадлежащие к элите, могли также арендовать на лето домики, рангом пониже, не такие комфортные, но тоже предназначенные для отдыха. Пригородные участки, предназначенные для выращивания на них овощей для личного питания стали предоставлять гражданам в первые послевоенные годы (специалисты объясняют это тем, что в голодные годы люди хоть так могли поправить свой рацион, однако, думается, здесь сыграла роль и тоска бывших крестьян по «земле»). В 1960-е годы разрешили строить на них маленькие, нестационарные домики. Так и сформировалось явление, которые до сих пор у большинства населения называется «дача» (хотя к даче классической оно отношения не имеет, скорее оно восходит к крестьянскому огороду). Садовые участки распределялись предприятиями среди своих работников. Предприятие оплачивало все расходы: электрификацию, водопровод, телефонизацию, охрану. Это был тоже «дар» предприятия, как и обслуживание в ведомственной поликлинике, отдых в профилактории предприятия, на который работник должен был ответить своим «даром» — хорошим трудом на предприятии. Своеобразный традиционный дарообмеен существовал и среди садоводов, объединенных в товарищества и живших дачными поселками. Характер ритуала приобрела привычка делиться с соседями продуктами труда — плодами урожая, что сплачивало коллектив, люди помогали друг другу при строительстве дач, посильно участвовали в работах, которые требовали большей частью специалистов (электрификация, проведение дороги). Эти садовые хозяйства, объединенные в товарищества, помогли выжить огромному количеству людей в тяжелые 1990-е годы. Малооплачиваемые работники, а то и безработные проводили месяцы, а то и почти круглый год на дачах, выращивали овощи, которыми затем питалась вся семья. Как замечает И. Чеховская: "Последний российский экономический кризис 1998 года продемонстрировал практическую обоснованность ориентации на самообеспечение: на фоне всеобщей паники дачники, у которых была «своя» картошка и т.д., оставались относительно спокойными. В очередях можно было услышать: «На дачу, что ли, уехать и там пересидеть?» (13). Конечно, с точки зрения капиталистической экономики дачи были и остаются нерентабельными, дешевле купить ту же продукцию на рынке. Но как отмечает тот же специалист: «У многих дачевладельцев нет альтернативы: на основном рабочем месте либо не платят зарплату, либо она очень мала, либо человек вовсе безработный. Те самые деньги, на которые дешевле купить, просто негде заработать» (14). Усилилась взаимопомощь среди садоводов. Противостоя налетам бомжей и люмпенов, которые воровали заготовленную продукцию, садоводы сами организовывали совместное патрулирование дачных поселков. Высокая способность к самоорганизации проявилась и в создании общественных организаций, защищающих права садоводов, и в успешности этой борьбы. Например, повсеместно садоводам удавалось добиться льгот для себя на пригородном транспорте, что для них было жизненно важно. Другой пример такой самоорганизации — объединение в кооперативы садоводческих хозяйств, возникших уже в 1990-е. В эпоху реформ многие предприятия, переживающие кризис, уже не могли оплачивать нужды садоводческих хозяйств работников. Садоводы стали создавать кооперативы или товарищества, своеобразные общины, осознавая выгоды, которые несет объединение средств и усилий. Члены такого кооператива выбирают правление и осуществляют взносы, на которые возводятся строения общего пользования (например, дом сторожа), проводятся в дачный поселок водопровод, электричество, строятся дороги, проводятся мелиоративные работы, оплачивается охрана. Это своеобразный аналог «помочи», то есть общественных работ в крестьянской общине, только члены кооператива не могут сами электрифицировать дачный поселок, для этого нужны специалисты, но они их совместно нанимают. Теперь уже кооператив, а не завод предоставляет садоводам все необходимые и даже комфортные условия (электричество, газ, телефон), а садоводы осуществляют денежный аналог ответного дара — «помочи». Кроме того, поселок сам по себе постепенно становится маленьким «миром» и в нем осуществляется взаимопомощь на основе «экономики дара» между самими садоводами (обмен продукцией, помощь при постройке дома, в работе на участке т.д.). Казалось бы, со стремлением к общинной самоорганизации у садоводов контрастирует популярное среди них требование передать участки в частную собственность. Однако само понимание частной собственности у них весьма своеобразное, сильно отличающееся от классического либерального понимания. Если либеральное понимание предполагает, прежде всего, превращение приватизированной земли в товар, рыночные спекуляции с землей, то садоводы вкладывают в термин «частная собственность» иной смысл — собственность семьи и рода, которая не может быть отчуждена государством. Напротив, к земельным спекуляциям они настроены отрицательно, поскольку убеждены, что земля дана для того, чтоб ее обрабатывать. Среди садоводов распространены свойственные крестьянам-общинникам ценности любви и уважения к сельскохозяйственному труду, презрения к отлыниванию от этого труда, «легкому» зарабатыванию денег. Типичное поведение частного собственника на землю, широко распространенное на Западе, — консервирование земельных участков на длительный период, пока они растут в цене, вызовет у них, безусловно, возмущение. Можно предположить, что когда земля, действительно станет частной собственностью и в садоводческом хозяйстве появится член хозяйства, который купит землю, но не станет ее обрабатывать, реакция его соседей, типичных советских общинных садоводов, будет негативной. Его не просто покроют позором за то, что его земля стоит неухоженной, без сомнений, начнутся попытки отторгнуть у него эту землю, самовольно занять ее, использовать для своих нужд… Думается, процесс передачи земли в частную собственность, который начнется уже скоро, отрезвит садоводов, и покажет им, что они просто не понимали, что их ждет, и тогда мы столкнемся с мощным и организованным движением против приватизации земли. 5. Общинная самоорганизация среди рыночных торговцев. 1990-е годы были годами расцвета мелкой продуктовой торговли, центрами которой становились уличные рынки, сначала стихийно возникавшие у дорог, у остановок, затем превратившиеся в легальные, обзаведшиеся собственными строениями. На них можно было купить основные продукты питания: мясо, колбасы, хлебные изделия, масло, фрукты гораздо дешевле, чем в государственных и частных магазинах. Просуществовали они до начала 2000-х, когда стали вытесняться сетями супермаркетов, хотя кое где они существуют до сих пор (15). Персонал этих рынков формировался из тех, кто остался без работы после закрытия предприятия, или сам ушел из-за грошовой зарплаты, которую зачастую еще и не платили. Российские либералы любят именовать торговцев этих рынков «пионерами капитализма», «инициативными людьми», которые в отличие от «совков», не желали ждать «милости от государства» и взяли судьбу в свои руки. Однако это ни на чем не основанные идеологические ярлыки, связанные с тем, что наши либералы мыслят в рамках абстрактных, оторванных от жизни конструкций, вычитанных из книг и журналов по экономике. В действительности имеющиеся социологические исследования функционирования таких рынков, показывают, что торговцы, которые по отдельности были включены в капиталистические отношения, потому что был наемными работниками, при этом друг с другом стихийно организовывали своеобразные общины, которые регулировали их взаимоотношения, перераспределяли прибыль из соображений экономической безопасности для всех. Такие общины, будучи неофициальными и даже не имеющими собственного имени (торговцы называли их | |
|
| |
Настоящий материал самостоятельно опубликован в нашем мультиблоге пользователем sergii на основании действующей редакции Пользовательского Соглашения.
Если вы считаете, что такая публикация нарушает ваши авторские и/или смежные права, вам необходимо сообщить об этом администрации сайта - как это сделать,
описано в том же Пользовательском Соглашении. Нарушение будет в кратчайшие сроки устранено, виновные наказаны.
| Всего комментариев: 2 | |
