15:03 Исторический опыт модернизации в России и наше время (часть 1) | |
 Достаточно очевидно, что экономический и социальный прогресс не является чем-то таким, что автоматически гарантировано всем странам и народам в любой период их истории и при любых обстоятельствах. История постоянно демонстрирует нам и застой в развитии, и регресс. Даже самые передовые и динамично развивающие страны время от времени сталкиваются с проблемой невозможности обеспечить дальнейшее развитие на основе прежних экономических, социальных и политических механизмов. И тогда возникает необходимость в модернизации. В строгом смысле слова под модернизацией понимают процесс совершенствования экономических, политических и иных социальных механизмов развития общества с точки зрения критериев западной (буржуазной) цивилизации. Лидирующее положение, которое страны западной цивилизации заняли во всемирной истории, предопределило и ту роль ориентиров развития, которую играют наиболее развитые из них. Однако модернизацию (в широком смысле слова) можно понимать и вообще как способность общества к ускоренному самоусовершенствованию, безотносительно того, строится ли это совершенствование по критериям западной цивилизации или же нет. Такая постановка вопроса из области абстрактных гипотез вполне может перейти в область реальности, постольку, поскольку в видимой перспективе становится возможным исчерпание прогрессивных возможностей буржуазной цивилизации. Модернизация, как политика, требующая экстраординарных мер, и предпринимается, как правило, тогда, когда страна попадает в экстраординарные обстоятельства, когда разрыв в уровне развития относительно более передовых стран становится очевидным и нетерпимым. Непосредственными поводами для модернизации нередко выступают военные поражения и нарастание геополитических угроз, как это было, например, с Россией после поражения в Крымской войне 1853-1856 гг. и после военных неудач и перенапряжения экономики в ходе Первой мировой войны. Что же позволяет той или иной стране избавиться от регресса или застоя, преодолеть инерционный характер развития и совершить модернизационный рывок? Со сменой способа производства или без таковой, но, во всяком случае, все известные примеры модернизации свидетельствуют о необходимости предпринять более или менее глубокие изменения в сложившейся экономической системе. Вероятно, этот фактор не следует недооценивать. Но если мы обратимся к опыту России, то придется признать, что этот фактор является далеко не достаточным, а может быть, и не главным. Пример России и других стран, добивавшихся успеха в догоняющей модернизации, демонстрирует нам эти условия. Модернизация должна стать общенациональной стратегией – только в этом случае будет обеспечена мобилизация и концентрация всех ресурсов страны для решения задач модернизации. Поэтому в стране должны сложиться следующие социальные предпосылки: наличие модернизационного проекта (стратегии), обеспечивающего не только мобилизацию ресурсов для ускоренного развития, но и материальную заинтересованность значительной части (а желательно – большинства) общества в осуществлении этого проекта; согласие активной части общества, готовой сознательно и в течение длительного времени осуществлять стратегию модернизации; стратегически мыслящая элита; способность элиты быть не только стратегически мыслящей, но и социально ответственной, чтобы не дискредитировать свои цели перед лицом большинства граждан. Для реализации указанных четырех условий должны сложиться соответствующие им механизмы экономической, социальной, политической, идеологической и культурной мобилизации – как для широких слоев населения, так и для элиты. Цикл модернизации России, начавшийся с крестьянской реформы 1861 года, был связана с глубоким (революционным) переворотом в экономической системе России. И в этой модернизации уже проглядывают черты общенационального проекта. В самом деле, отмена крепостного права открыла простор развитию самостоятельного крестьянского производства, и на этой основе – частного предпринимательства вообще. Но помещичье землевладение, как и политическая монополия дворянства, не были ликвидированы, что создавало серьезный тормоз для капиталистического развития России. Эта реформа получила значительно более широкий социальный отклик, нежели петровские реформы. Однако и в ней были черты узкого элитного проекта. Чтобы обеспечить успех реформы, была проведена серьезная перегруппировка внутри правящей элиты. Слою помещиков-землевладельцев пришлось несколько потесниться у кормила власти, а преобладающие (хотя и не главенствующие) позиции в государственном аппарате заняло чиновничество, в большинстве своем незнатное. Карьерные интересы этого слоя чиновников были тесно связаны с осуществлением крестьянской, земской, судебной, военной реформы, и с функционированием новых звеньев государственного аппарата, созданных в ходе этих реформ. О каких-либо механизмах социальной ответственности элиты, кроме преданности державе и государю, как и в петровскую эпоху, речь не шла. Пожалуй, можно упомянуть лишь о возросшем значении общественного мнения в связи с некоторым фактическим расширением свободы печати. Экономическая модернизация – освобождение крестьян от крепостной зависимости, ослабление административной регламентации частного предпринимательства, активное участие государства в промышленном перевороте (железнодорожное строительство, развитие казенной военной промышленности), – была подкреплена политическими и административными реформами. Был создан принципиально новый элемент политической системы России – механизм земского самоуправления, проведена судебная реформа (введение суда присяжных), переход к постоянной армии на основе всеобщей воинской повинности, а не рекрутского набора. Однако основы политической власти в России сохранялись незыблемыми – она по-прежнему осталась неограниченной монархией. Крестьянская реформа получила и серьезное идеологическое подкрепление. Довольно высокая степень фактической свободы слова обеспечивала активное обсуждение крестьянской и других, связанных с ней, реформ среди образованной части общества. Однако в тоже время власти демонстрировали стремление ввести общественную активность населения в весьма узкие рамки, что подталкивало критические настроения части политически активных граждан и способствовало формированию политической оппозиции. В реформе были материально заинтересованы весьма широкие слои населения. Крестьянство, получив определенную свободу хозяйствования, поддерживало власти, и вплоть до начала XX века было невосприимчиво к оппозиционной политической пропаганде. Создание благоприятных условий для роста промышленности и торговли обеспечило поддержку реформ со стороны предпринимательских кругов. Этот же фактор создавал заинтересованность в реформе со стороны наемных работников. Несмотря на низкий уровень доходов и тяжелые условия труда, положение наемного рабочего чаще всего было предпочтительнее положения беднейшего крестьянина, что и обеспечивало приток рабочих рук из деревни в город. Для образованной части недворянского населения («разночинцев») открылись возможности вертикальной социальной мобильности через участие в предпринимательстве, работу в государственном аппарате и в системе земского самоуправления. Земские врачи, статистики, телеграфисты, железнодорожные служащие и т.п., наряду с мелкими и средними предпринимателями – это был новый социальный слой, прообраз «среднего класса». Тем не менее, существовали и противодействующие факторы, определявшиеся неполнотой реализации условий модернизации, перечисленных в начале статьи. Для крестьян остался нерешенным до конца земельный вопрос, что снижало эффективность развития сельскохозяйственного производства, вело к постепенному накоплению недовольства, а в начале ХХ века прорвалось в череде крестьянских выступлений, направленных против помещичьего землевладения («аграрных беспорядков»). Социальное положение наемных рабочих оставалось крайне неравноправным, а материальные условия их жизни – весьма убогими, что быстро привело к обострению рабочего вопроса, оказавшегося ведущим дестабилизирующим фактором для тогдашней России. Предпринимательские круги тяготились засильем дворянско-бюрократической верхушки в государственном аппарате, паразитировавшей на развитии торговли и промышленности. В тоже время рост частнопредпринимательской экономики был ограниченным, значительная часть промышленного роста обеспечивалась прямым государственным протекционизмом, а в современных отраслях промышленности высока была степень контроля иностранного капитала. Разночинная интеллигенция была недовольна почти полным отсутствием возможности легально участвовать в разрешении экономических, социальных, политических и культурных проблем, стоявших перед страной. Несмотря на значительный рост величины и статуса образованных социальных слоев, и связанного с этим развития культуры, это развитие все же носило во многом верхушечный характер. Россия в течение полувека после освобождения крестьян так и осталась страной преобладающей неграмотности. Поражение в русско-японской войне и революция 1905-1907 годов были первыми громкими сигналами нарастающего неблагополучия. В этот же период резко возросла финансово-экономическая и политическая зависимость России от союзных европейских держав. Бывшее следствием этой зависимости вовлечение России в Первую мировую войну не только обнажило военную, экономическую и политическую слабость сложившейся общественной системы, но и привело эту систему к полному краху. Попробуем сопоставить итоги участия России в двух тяжелейших испытаниях – в Первой и во Второй мировых войнах. В Первую мировую войну Россия вошла преднамеренно, имея примерно одинаковое с противником время на мобилизацию и развертывание вооруженных сил, и, по крайней мере, на первых порах, инициативу в развитии боевых действий. Ее противник с самого начала был вынужден сражаться на два фронта (причем на Западном фронте сосредоточивались основные его силы). Россия обладала промышленностью, организованной на началах рынка и частного предпринимательства, и сельским хозяйством, опиравшимся на товарное хозяйство помещиков и самостоятельных зажиточных крестьян. В России был офицерский корпус, костяк которого составляло дворянство, была потомственная интеллигенция, поставлявшая кадры для государственного аппарата, науки, культуры, системы здравоохранения и просвещения. Масса российского населения была привержена православной церкви, опиравшейся на поддержку государства. Итогами этого военного испытания стали все более и более серьезные поражения армии, потеря значительной части территории, процессы нарастающего разложения вооруженных сил, грозящие полной утратой боеспособности, все ускоряющийся упадок экономики, и, в конечном счете, массовые антиправительственные выступления на всей территории Российской империи. Во Вторую мировую войну Советский Союз вступил довольно внезапно, сразу и надолго утратив стратегическую инициативу в боевых действиях, и понеся на первых порах страшные поражения. Советский Союз имел экономику, построенную, как командная система. Частные предприниматели – и крупные, и мелкие, и в городе, и на селе, – были ликвидированы как социальный слой. Крестьянство испытало множество лишений, связанных с коллективизацией. Офицерский корпус, в котором почти уже не было кадровых офицеров старой российской армии, понес к тому же чувствительные потери от репрессий 30-х годов. Дворянству – старой социальной элите – было отказано в возможности занимать сколько-нибудь социально значимое положение. Старая потомственная интеллигенция, а в значительной степени и слой образованных специалистов, сформировавшийся при Советской власти, также стали объектом репрессий. Государство насаждало атеистическое мировоззрение, которое широко распространилось в народе. В итоге экономика СССР выдержала потерю примерно 40% своего довоенного потенциала и сумела не только восстановить, но и резко увеличить военное производство, быстро обогнав экономически более мощного противника. Армия не только не разложилась, но и выиграла войну после, казалось бы, катастрофических поражений, хотя большую часть времени война велась в отсутствие второго фронта союзников. Массовых антиправительственных выступлений не наблюдалось. Подобные же парадоксы можно увидеть и в областях, отнюдь не относящихся к армии или к военной экономике. Царская Россия, встав на путь капиталистической эволюции, на протяжении более чем 50 лет пыталась решить проблему массовой неграмотности населения. Несмотря на значительный рост ассигнований на народное образование и расширение сети школ, Россия не смогла даже близко подойти к решению этой проблемы. Советской России на это понадобилось менее 20 лет, из которых 8 пришлось на период гражданской войны и послевоенного восстановления хозяйства. Царская Россия не смогла обеспечить сколько-нибудь значимое производство автомобилей, собственное производство тракторов и зерноуборочных комбайнов. Довольно заметные успехи были достигнуты в области авиационной промышленности, однако они ограничивались организованной в годы Первой мировой войны сборкой самолетов, опиравшейся на импорт двигателей и оборудования из-за рубежа. Практически отсутствовало собственное станкостроение (перед 1-й мировой войной около 80% станков импортировалось, а сама Россия произвела в 1913 году всего 1754 станка). Советская Россия начала выпуск тракторов в 1923 г., развернув массовое их производство с 1930 г. С этого же времени начался массовый выпуск станков, развернуто производство зерноуборочных комбайнов1, создана полноценная авиационная промышленность. Между 1926 г., когда был восстановлен довоенный уровень промышленного производства (уровень 1913 г.), и созданием этих (и ряда других) современных отраслей промышленности не прошло и пяти лет. Названные факты общеизвестны. Однако остается так и не проясненным до конца вопрос, почему СССР, начав со значительно более низкого стартового уровня, чем был достигнут царской Россией (поскольку уровень промышленного производства сократился с 1913 по 1920 г. примерно в 5 раз в результате более чем шести лет военных действий), сумел совершить такой рывок в области модернизации экономики и общества? И почему подобный рывок оказался не под силу царской России, несмотря на впечатляющие успехи по отдельным направлениям (например, в области железнодорожного строительства)? Этот вопрос отнюдь не становится более ясным, если сосредоточить внимание только на том, чтобы перечислять грехи и недостатки большевистского режима – начиная с атеизма и заканчивая уклонением с естественного пути рыночной экономики. Этот перечень мало поможет и уяснению вопроса о причинах кризиса и коллапса советской системы. Очевидно, что советская экономическая модель в конечном счете не стала более эффективной, чем экономическая система наиболее развитых капиталистических государств. Но в данном случае речь идет не об эффективности экономической системы "вообще”, а о ее способности эффективно решать задачу мобилизации ресурсов для модернизации. На определенном историческом отрезке времени, – а именно, при решении задач догоняющей индустриализации и развития экономики от раннеиндустриальной до начала позднеиндустриальной стадии, – плановая система продемонстрировала более высокие мобилизационные возможности, чем рыночная. Факты свидетельствуют, что все страны, успешно осуществлявшие догоняющую модернизацию на индустриальной стадии развития, применяли достаточно глубокий государственный интервенционизм и весьма далеко отходили от стандартов либеральной рыночной экономики. Однако государственный интервенционизм или советская плановая система (что далеко не одно и то же) сами по себе вовсе не гарантируют успеха догоняющей модернизации. Для успеха нужен еще целый ряд условий, о которых говорилось выше. В самом деле, новая советская элита, сформировавшаяся после революции 1917 г., имела четкие стратегические установки на завершение индустриализации страны и на подтягивание СССР к уровню экономического развития наиболее передовых капиталистических государств. Советская элита (которую достаточно правомерно характеризовать как бюрократическую) не только имела эти стратегические цели, но по своему положению в обществе была заинтересована в их реализации. Для всех представителей этой элиты – начиная от "красных директоров” и кончая руководителями правительства – каждый успешный шаг по пути модернизации страны означал укрепление и повышение их собственного статуса. Это в равной мере относилось и к хозяйственной, и к военной, и к партийной, и к административной элите. Советская элита демонстрировала и некоторую степень весьма специфической по формам и методам социальной ответственности (патерналистски-бюрократической, сочетавшейся с внеэкономическим принуждением, и сопровождающейся массовыми репрессиями по отношению к любой оппозиции). Хотя эти механизмы начали размываться уже с конца 20-х гг. (фактическая, а затем и формальная отмена партмаксимума), они все же оставались значимыми довольно длительное время. Кроме того, советский проект предполагал использование и другого принципиально важного фактора модернизации – социальной консолидации активной части населения как массового субъекта модернизации и механизмов социальной мобилизации большинства населения на реализацию целей модернизации. Здесь нельзя не подчеркнуть репрессивную сущность сталинского режима, проводившего свою экономическую политику насильственными методами. Роль насилия и репрессий в экономической жизни СССР, начиная с 1929 г., была весьма велика2. Но вряд ли правомерно считать, что эти насильственные меры были единственным инструментом, который обеспечил форсированное осуществление модернизационного проекта. Более того, вопреки распространенному мнению, я склонен настаивать на том, что репрессивные черты сталинского режима препятствовали более эффективному развертыванию модернизации и приводили к сдерживанию, а не ускорению темпов экономического развития СССР.3 Поэтому необходимо обратить внимание на наличие иных механизмов социальной мобилизации, без которых репрессии и авантюристические насильственные меры в экономической политике дали бы лишь временный и скоропреходящий эффект. Стратегия форсированной модернизации была самым тесным образом связана в советской системе с идеологией и политикой эгалитаризма и развитием социального творчества. Последнее хотелось бы прокомментировать особо. Феномен социального творчества - созидания новых форм организации экономической и общественной жизни если не непосредственно трудящимися, то при их прямом участии - этот феномен пока слабо изучен и описан. Что касается эгалитаризма, то провозглашалось, - и в значительной мере осуществлялось на практике, - что участие в борьбе за модернизацию СССР дает каждому гражданину равные возможности проявить и реализовать свои способности. Одновременно происходило выдвижение на передний план таких ценностей, как солидарность, коллективизм, взаимопомощь как необходимых условий успешного сложения индивидуальных усилий. Эти ценности были не только элементом пропаганды; они воплощались в функционировании различных общественных объединений и иных социальных институтов советского общества. Принцип свободной коллективности, к сожалению, не стал в них главенствующим - бюрократический диктат постепенно занял доминирующее положение и к середине 30-х гг. свободное добровольное сотрудничество людей превратилось в декорацию, за которой правила бал бюрократическая опека.4 Догоняющая индустриализация обеспечивала в СССР очень высокую степень социальной мобильности населения, в том числе и широкие возможности вхождения в новую социальную элиту. Помимо массового превращения крестьян в индустриальных рабочих, развития процессов урбанизации страны, происходило и массовое рекрутирование кадров специалистов с высшим образованием из числа рабочих и крестьян. Получение высшего образования, наряду с возможностями политического выдвижения, было одним из главных каналов вертикальной социальной мобильности. Помимо достаточно банальной проповеди о ценности и почетности добросовестного труда на благо Отечества, самую высокую социальную оценку получало достижение новых технических и социальных результатов, любые творческие успехи, будь то на производстве, в науке или в искусстве, в здравоохранении или в воспитании подрастающего поколения. Огромное внимание уделялось созданию новых возможностей использования свободного времени именно для реализации и расширения самых разнообразных творческих способностей человека. Престиж и темпы развития высшего образования были весьма велики. Рост уровня потребления также не был целиком забыт, хотя ему и не уделяли первостепенного внимания. Социалистическая эгалитарная идеология определяла весьма высокую роль в обеспечении потребностей населения системе индивидуальных и коллективных социальных гарантий. В этом направлении созданная в СССР в 20-е годы система по ряду параметров опережала достижения развитых государств Запада. Прежде всего речь идет об общеизвестных фактах создания системы всеобщего медицинского страхования, страхования по безработице, бесплатного высшего образования и т.п. Другим элементом эгалитаризма было самоограничение доходов советской элиты. Несмотря на наличие все возрастающих бюрократических привилегий, длительное время не было явного существенного разрыва в уровне потребления между основной массой населения и низшим и средним слоями бюрократии. Кроме того, интенсивная вертикальная социальная мобильность означала в СССР не только возможность подняться вверх по социальной лестнице, но и возможность спуститься вниз. Превращение бюрократии в потомственную замкнутую касту произошло лишь на позднем этапе советской истории. В дальнейшем, однако, эти механизмы модернизации оказались недостаточны для перехода к постиндустриальной экономике. Долгосрочная стратегия формирования новых направлений и ценностей развития, характерных не столько для индустриального, сколько для постиндустриального общества, не была сформирована в СССР, хотя некоторые ростки такого рода тенденций существовали. Стратегия развития по постиндустриальной траектории (она проводилась в жизнь под лозунгами строительства материально-технической базы коммунизма и соединения достижений НТР с преимуществами социализма) играла немалую роль и в 50-е, и в 60-е годы. Тем не менее, эрозия соответствующих ценностей оказалась, по ряду причин, неизбежной5. Весьма сложно навязать населению, занятому в основном трудом раннеиндустриального типа, гораздо более высокую систему ценностей. Это тем более сложно, что СССР отставал от наиболее развитых стран по уровню потребления населения, и темпы преодоления этого отставания были не столь впечатляющие, как сокращение разрыва в других областях. Поэтому «вещизм» и «потребительство» были тем сильнее, чем больше был дефицит высококачественных потребительских благ. Малая эффективность советской системы в насыщении потребностей населения, формируемых индустриальным обществом, сделала желание удовлетворить именно эти потребности одним из главных социальных интересов, не дав альтернативной системе ценностей занять доминирующее положение. Более того, сама задача, поставленная в 20-е годы и особенно в сталинский период, – построить рядом с капиталистическим обществом иное, которое достигло бы уровня индустриального развития передовых капиталистических государств и при этом избежало формирования присущих такому индустриальному обществу социальных противоречий, норм и ценностей, – была не реалистичной. Хотя доля творческого, научного и вообще квалифицированного труда была довольно высока, наряду с этим существовал большой слой лиц (до половины всех работающих) занятых неквалифицированным ручным трудом. Кроме того, бюрократическая система все более окостеневала и становилась враждебной к любым проявлениям духа свободного творчества – как на рабочем месте, так и вне его. Воспитывавшаяся в советских людях потребность в самореализации наталкивалась на бюрократические препоны. Исчерпание действенности сложившихся экономических и социальных механизмов стало заметным к середине 60-х гг. Модернизационный рывок превращался в инерционное затухающее развитие, а вместе с этим снижалась и заинтересованность элиты в достижении тех результатов, которые были связаны с форсированной модернизацией. Поскольку нет крупных и быстрых успехов на пути продолжения модернизации, то связывать с этим расчеты на укрепление и повышение своего статуса нерационально. Поскольку социальная ответственность элиты не подкреплялась социально-политическими механизмами «контроля снизу», а была основана на ее заинтересованности в модернизации, то с исчерпанием собственно модернизационного проекта бюрократическая элита начинает постепенно искать иные пути для реализации своих интересов. На поверхности общества это нашло выражение в развитии коррупции и «теневой экономики». Основной «порок» советской экономической системы с точки зрения ее модернизационного потенциала заключался в том, что советская система, исчерпав возможности сложившегося экономического и социального механизма модернизации, не обладала способностью создать условия для формирования нового механизма, необходимого для осуществления (или продолжения) модернизации применительно к новым историческим условиям. Именно в этом отношении СССР проиграл развитым капиталистическим государствам, которые сумели совершить в 70-е – 80-е гг. пусть и не слишком впечатляющий по темпам роста, но все же довольно существенный рывок в изменении технологий и структуры экономики. Можно проследить, что все отмеченные выше необходимые компоненты модернизационной политики превратились в России 90-х годов в свою противоположность. Обладая не самой лучшей, обремененной серьезными проблемами, но в тоже время далеко не самой плохой экономико-технической и ресурсной базой для проведения назревшей модернизации, российское общество покинуло путь инерционного затухающего развития и вступило в полосу экономического регресса. Почему так случилось? Резкий поворот 1991 г. был результатом не борьбы за новый модернизационный проект, а непосредственной реакцией на исчерпание возможностей советского проекта, выразившееся с определенного момента в неспособности плановой системы успешно соревноваться с развитыми странами в области технического прогресса и жизненного стандарта населения. Этот факт можно легко проследить на материалах идеологической борьбы второй половины 80-х годов. Многочисленные указания на более высокую эффективность капиталистической экономики не сочетались с выдвижением развернутых проектов проведения модернизации на основе перехода к рыночной системе. Предполагалось, что рынок обеспечит необходимый уровень экономического прогресса и модернизацию "сам собой”. Вопреки очевидным урокам истории дело представлялось таким образом, что ускорение развития есть простое следствие избранного экономического строя (и что эффективный экономический строй можно просто "выбрать”)6, а не результат сознательно, настойчиво и целенаправленно реализуемой стратегии, включающей далеко не только экономические компоненты. К сожалению, "демократическая оппозиция” в СССР была в значительной мере продуктом разложения интеллектуального слоя бюрократической элиты и постольку была обременена большинством ее недостатков. Свою негативную роль сыграла и идеологическая ориентация этой оппозиции, и характер ее претензий на новую социальную роль в обществе. Отказ от стратегического подхода к развитию страны был объявлен прямо-таки добродетелью. Прямо и недвусмысленно провозглашалось, что надо прекратить работать ради "светлого будущего”, поскольку "мы” хотим жить хорошо уже сейчас, а не в будущем. Советская элита решила сбросить с себя прежнюю социалистической идеологию, чтобы освободиться от последних остатков социальной ответственности. Нравственной объявлялась мораль индивидуального обогащения "здесь и сейчас”. Ясно, что все сразу не могут немедленно увеличить свое благосостояние. Негласно (а иногда и открыто) подразумевалось, что выиграют в схватке за обогащение только немногие, а проигравшие сами виновны в своем неуспехе. При таком подходе складывающаяся экономическая система не содержала в себе никаких компонентов, которые обеспечивали бы мобилизацию ресурсов для модернизации. Напротив, новая система оказалась построена на пренебрежительном отношении к ресурсам. Ценность имело только то, что немедленно могло принять высоколиквидную форму. Природные ресурсы превратились из источника инвестиционной подпитки экономики в средство быстрого обогащения элиты и средство компенсации нарастающей социальной напряженности (импорт продовольствия и ширпотреба за счет экспорта нефти и газа). Отказ от стратегического подхода проявлялся даже здесь – доходы от экспорта нефти и газа не только направлялись в основном на текущее потребление, но были резко сокращены затраты на модернизацию технологий добычи топлива и на геологоразведку. Проблема продовольственной безопасности страны игнорировалась. Быстрое вытеснение отечественного производства продовольствия импортом и резкое сокращение субсидирования сельского хозяйства шли рука об руку. Ресурсы действительно стратегического характера просто-напросто разбазаривались. Конверсия высокотехнологичного военного производства проводилась путем политики финансового удушения предприятий оборонного комплекса, что поставило последние на грань невозможности производить как военную, так и гражданскую продукцию. Финансирование науки и высшего образования было значительно сокращено, что привело к уходу наиболее талантливых и молодых специалистов из науки и к широкомасштабной "утечке мозгов” за рубеж. Государственный бюджет более не используется для концентрации ресурсов с целью финансирования модернизации экономики. Провозглашаемые в правительственных программах приоритеты развития практически ничем не подкрепляются экономически и "структурная реформа” успешно развивается в направлении примитивизации российской экономики7. Все необходимые элементы механизма социальной мобилизации населения на осуществление модернизационной стратегии были разрушены. Эгалитарная социалистическая идеология была отвергнута и осуждена, а какая-либо другая система взглядов, которая могла бы сыграть социально мобилизующую роль, отсутствовала и отсутствует. Современная российская элита не только не имеет такой системы взглядов, но даже и не пытается ее предложить (несмотря на былой заказ Ельцина на выработку "общенациональной идеологии”, который так и остался гласом вопиющего в пустыне). Легко было предсказать, что в обозримом будущем наступит неизбежная реакция на антимодернизационное поведение современной российской элиты. Теперь модернизация России снова поставлена в повестку дня и России предлагается начать догоняющую модернизацию. Первые признаки такого развития событий уже появились. Правящая элита вот уже несколько лет ведет разговоры об инновационном пути развитии экономики и о необходимости слезть с «сырьевой иглы», а последнее время президент Д.Медведев открыто провозглашает лозунг модернизации экономики. Существующий инновационный потенциал экономики России является достаточно заметным и определяется следующими обстоятельствами: Наличие развитой системы школьного и высшего образования; Наличие по некоторым направлениям исследований серьезных научных школ мирового уровня; Значительная масса квалифицированных кадров, занятых в национальном хозяйстве; Настоятельная и все возрастающая потребность в технологическом обновлении производства. Однако указанные выше факторы, характеризующие потенциал инновационного развития, не реализуются автоматически. На пути их превращения в источники инновационного роста предстоит решить целый ряд проблем. Распад плановой системы привел к немедленному нарушению работы национальной инновационной системы, как целостного воспроизводственного контура, и к последующей деградации ее отдельных звеньев, в особенности тех, на которых наиболее сказалось сжатие совокупного и инвестиционного спроса в 90-е гг. ХХ века. Воссоздание национального инновационного контура требует существенного реформирования как отдельных его звеньев, с целью формирования механизмов экономически рационального поведения, так и народнохозяйственного управления этим контуром, для придания ему целостного характера. За годы реформ в России сложились и до сих пор не устранены весьма высокие институциональные риски в сфере экономической деятельности вообще, и в сфере инновационной активности – в особенности. К ним можно отнести несовершенство и неустойчивость налогового и таможенного законодательства, свертывание экономического стимулирования инновационной активности фирм, не гарантированность прав собственности, слабость системы юридической защиты прав в сфере экономической деятельности. Значительный отпечаток на стратегию поведения бизнеса оказали также особенности социальной среды формирования современного бизнес-сообщества: высокий удельный вес криминальных элементов и коррумпированной номенклатуры. Все эти факторы в совокупности определили ориентацию бизнеса на краткосрочные цели. Ход российских рыночных реформ, связанный с широкомасштабным перераспределением прав собственности и доходов, при крайне низком уровне контроля над законностью таких операций, придал перераспределительным процессам первенствующее место в ряду средств достижения делового успеха. Таким образом, бизнес оказался нацелен на резкий рост доходов за короткие сроки в результате не столько производственной деятельности, сколько за счет перераспределения прав собственности и доходов, либо за счет финансово-посреднической деятельности. Незначительный спрос на инновации со стороны частного бизнеса объясняется, кроме того, сложившейся моделью восстановительного экономического роста, опирающегося на использование недогруженных производственных мощностей, созданных в советский период, на применение недооцененных трудовых ресурсов, и на присвоение природной ренты. В тоже время, хотя присвоение природной ренты служит источником высокой рентабельности природоэксплуатирующих отраслей, их высокие доходы далеко не в полной степени служат источником инвестиционных ресурсов для остального народного хозяйства. Активизация инновационного спроса невозможна без изменений сложившейся в настоящее время модели экономического роста. Каждая из трех важнейших опор нынешнего экономического роста – ставка на доходы от экспорта природных ресурсов, недооценка рабочей силы, экономия на инвестициях в глубокую технологическую модернизацию производства – должна быть подвергнута коррекции. | |
|
| |
Настоящий материал самостоятельно опубликован в нашем мультиблоге пользователем gaal_dev на основании действующей редакции Пользовательского Соглашения.
Если вы считаете, что такая публикация нарушает ваши авторские и/или смежные права, вам необходимо сообщить об этом администрации сайта - как это сделать,
описано в том же Пользовательском Соглашении. Нарушение будет в кратчайшие сроки устранено, виновные наказаны.
