В России недавно прошли выборы в Государственную Думу, не за горами выборы Президента, а значит — конкуренции между кандидатами и их идеологиями особенно ужесточится. Журнал «Мир фантастики» заинтересовало отражение такого рода противостояния в фантастической литературе. Точнее говоря, непосредственно восприятие ее читателями. На сайте журнала был задан вопрос: «Как вы относитесь к пропаганде общественно-политических идей в фантастических книгах?». Ответы выявили довольно любопытную картину.
Только 6% принявших участие в опросе ни разу не сталкивались с подобной пропагандой, а 4,8% сталкивались, но так и не определились, как к ней относиться. Все остальные, то есть почти 90% респондентов, имеют собственную точку зрения по этому вопросу: 13,4% общественно-политическая пропаганда в фантастике раздражает (дескать, фантаст должен развлекать, а не агитировать), 42,2% воспринимают ее спокойно (пусть писатель рассуждает об обществе — нас он едва ли убедит) и целых 33,6% внимают пропаганде с интересом, выражая готовность записаться в идейные сторонники автора, если он приведет достаточно аргументов.
Удивляет, что вообще нашлись люди, не встречавшие в фантастических произведениях «отголосков» идеологической борьбы. В литературе, включая фантастику, речь всегда идет о людях. Вымышленные формы жизни неизбежно «очеловечиваются», наделяются эмоциями, присущими людям, что позволяет нам называть робота или эльфа хорошим или плохим. Описывая же ту или иную модель общества, сочинитель обязательно выражает свое отношение к ней — иногда прямым текстом, иногда косвенно. Тут-то в произведение и проникает общественно-политическая пропаганда.
То, что больше трети опрошенных готовы под ее воздействием изменить свои взгляды, с одной стороны, кажется естественным. Все-таки фантастику не без оснований считают литературой для молодых, чья личность и убеждения еще только формируются. С другой стороны, этот результат иллюстрирует, каким солидным «агитационным потенциалом» обладают фантастические произведения. Ловко написанный роман может привести в чей-то политический стан миллионы новых сторонников! Это значит, что в обозримом будущем пропаганда из фантастики не исчезнет. А давно ли она там прописалась?
Тысячелетняя традиция
Литература становилась сценой идеологических диспутов уже в античности (Платон и Аристотель).
Описывать вымышленные страны, наделенные справедливым общественным строем и населенные счастливыми людьми, писатели начали едва ли не с самого зарождения литературы. Подобные рассказы встречаются у Гомера и Гесиода, а уже в 5 веке до нашей эры знаменитый греческий драматург Аристофан пишет комедию «Птицы», в которой высмеивает желающих обрести счастье в неведомых землях. Его ирония, однако, не уменьшила число древних мечтателей: о прекрасной жизни на некоем острове Панхея спустя сто лет после Аристофана рассказывает Евгемер, а Ямбул предлагает читателям восхититься обитателями «островов солнца». Общественный идеал виделся этим авторам по-разному: Евгемер, последователь Платона, свято верит в справедливость должным образом организованного кастового общества, а вот Ямбул выступает против каст, царей и самого государства, воспевая радость добровольного труда. Влияние Ямбула (о котором, вообще-то, почти ничего не известно) в идеологическом плане оказалось несравненно сильней. Его идеал был востребован раннехристианскими проповедниками, он помогал им привлекать к новой религии многочисленных сторонников — очень скоро христианство сделалось наиболее могущественной конфессией мира.
Создатель «Утопии» Томас Мор.
Мечтатели средневековья нередко связывали образ идеального общественного строя с возможностью жить по христианским заповедям. Наиболее показательна в этом плане книга Валентина Андреа «Христианополь» (1619), а вот в написанной веком ранее «Утопии» ревностный католик Томас Мор продемонстрировал удивительную терпимость: разрешил жителям счастливого острова исповедовать любую религию, кроме атеистической. Оба этих сочинения, однако, объединяет очень важная черта: представления об общественной справедливости и у Мора, и у Андреа были связаны с ликвидацией института частной собственности и возвращением к патриархальным порядкам.
Вектор развития цивилизации, впрочем, глядел совсем в другую сторону: начиналась промышленная революция, происходило перераспределение национального богатства от родовой аристократии к промышленникам и торговцам, все громче звучали требования об ограничении монархической власти. У этих перемен тоже были свои приверженцы: Фрэнсис Бэкон, связавший процветание человечества с развитием науки в книге «Новая Атлантида» (1627), и Джеймс Гаррингтон, пылко убеждавший соотечественников-англичан в преимуществах республиканской формы правления и политической демократии («Республика Океания», 1656). Идеи последнего нашли особенно бурный отклик в британских колониях Америки.
Сэр Фрэнсис Бэкон ратовал за научный прогресс.
Писатели новых столетий перерабатывали и заново вбрасывали в общество теории предшественников. За возврат к патриархальным ценностям выступил в знаменитых «Путешествиях Лемюэля Гулливера» (1726) Джонатан Свифт. Со временем, однако, подобные воззрения окончательно вышли из моды. В 19 веке писатели в основном развивали идеи Бэкона и все свои надежды возлагали на достижения науки, каковые и должны были избавить людей от эксплуатации со стороны правящих классов. Именно об этом рассказывается в романе «Путешествие в Икарию» (1840) французского писателя и революционера Этьена Кабе, оказавшего большое влияние на творчество основоположника современной научной фантастики Жюля Верна. Верн тоже отдал долг утопической традиции: в его книге «Таинственный остров» (1875) показано, как несколько человек, обладая необходимыми научными познаниями, могут «с нуля» построить справедливую и счастливую общину. Однако поражение Франции во франко-прусской войне и безжалостный разгром Парижской Коммуны заставили Жюля Верна подкорректировать свои взгляды. В 1879 году выходит его роман «Пятьсот миллионов бегумы», в котором утопическому городу Франсевиллю угрожают пушки Штальштадта, основанного «оружейным бароном» Шульце. Шульце не чужд науке, но в его руках она превращается в зло, грозящее всему человечеству, — так в мировой фантастике появляется один из первых «безумных ученых».
Конец 19 — начало 20 века были исключительно богаты на творчество фантастов-социалистов. Изображенные ими варианты будущего порой очень сильно отличались в деталях: в разошедшемся почти миллионным тиражом романе американца Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888) описаны чудесные последствия учреждения «Великого Треста», то есть национализации; всемирно известный Джек Лондон в «Железной пяте» (1908) откладывал победу нового общественного строя на несколько веков и пугал установлением диктатуры олигархов. Несколько вариантов разработал классик научной фантастики Герберт Джордж Уэллс. В «Машине времени» (1895) он прогнозировал превращение классов эксплуататоров и эксплуатируемых в два отдельных биологических вида — элоев и морлоков, в романе «Когда спящий проснется» (1899) «продлевал» капитализм и классовую борьбу до 22 столетия. В 1923-м Уэллс наконец решился вынести на суд читателей свою версию утопического общества, правда, расположенного не на Земле, а в параллельном измерении (роман «Люди как боги»).
Американская утопия. От войны до войны
Хищные птицы мирового империализма в сочинениях советских фантастов.
В России, конечно, были свои беллетристы-социалисты. Самым известным можно считать марксиста-теоретика Александра Богданова (Малиновского), чьи взгляды, впрочем, много раз критиковал будущий вождь большевистской революции Ленин. Не понравилась Владимиру Ильичу и утопическая дилогия Богданова «Красная звезда» (1908) и «Инженер Мэнни» (1913), где тот описал коммунистическое общество, построенное марсианами.
После событий октября 1917-го остро встал вопрос создания произведений, способных предложить читателям некий идеал, цель, к которой надлежит стремиться. Ношу эту взвалили на себя не самые талантливые, зато исполненные энтузиазма литераторы. Писателей первого эшелона были поставлены перед выбором: либо писать то, что устраивает партию, либо не писать вовсе, либо эмигрировать. Оказавшись в таких условиях, большинство пошло на компромисс: в 1920-е годы печатается масса фантастических произведений, обличающих страны, где процветает социальное неравенство и эксплуатация человека человеком. Алексей Толстой пишет «Гиперболоид инженера Гарина» (1925—1926), Валентин Катаев — «Повелителя железа» (1925), Илья Эренбург — «Трест Д. Е.» (1923) с характерным подзаголовком «История гибели Европы». В той же струе — и книги Александра Беляева, включая «Голову профессора Доуэля» (1925) и «Человека-амфибию» (1928).
В результате тема фашистской угрозы, едва намеченная в романах 1920-х, по большому счету так и не прозвучала в советской фантастике именно тогда, когда она была злободневна.
Книжные прилавки наиболее развитых стран мира полнились геополитическими фантазиями на тему будущей войны и неизбежной победы того государства, гражданином которого был автор книги. Подобное наблюдалось во Франции (книги Мориса Лапорта и Эрве Песлуана), в Англии («Война 1938 года» и «Четыре дня войны» Фоулер-Райта), в Соединенных Штатах («Вторжение в Америку» Дж. Меллера), в Японии («Великая океанская война» Накадзиме Ракеси). Но самый обильный «урожай» вызрел, конечно, в Германии. Название и тематика романа Ганса Гримма «Народ без пространства» (1926) совпадают с гитлеровской теорией «жизненного пространства», ставшей идейной базой военной интервенции в европейские страны. Был спрос в Третьем рейхе и на историко-фантастические опусы, призванные доказать извечное превосходство нордической расы.
Вчера и сегодня
Главные утописты советской фантастики.
К сожалению, сразу после победы над фашизмом державы-победительницы принялись готовиться к уничтожению друг друга. Типичным сюжетом для советской фантастики 1940—1950-х стала судьба изобретения или открытия, которое стремятся использовать в своих гнусных целях зарубежные «поджигатели войны». Начал эту линию Николай Шпанов, в романе «Война невидимок» (он же «Тайна профессора Бураго», 1942—1944). Его последователями оказались Лазарь Лагин («Патент АВ», 1947; «Остров разочарования», 1951) и Александр Казанцев («Арктический мост», 1946; «Мол Северный», 1952). Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки заставила фантастов использовать в качестве обязательного элемента опасность атомной войны. Казанцев даже переписал свою дебютную книгу «Пылающий остров» (1941), чтобы не отстать от политической моды. Любопытно, что дебютная повесть Аркадия Стругацкого «Пепел Бикини» (в соавторстве с Львом Петровым, 1958) тоже вписывается в данное направление литературы, хотя и не относится к фантастике.
В книгах Пурнелла о Фалькенберге встречались попытки обосновать участие Запада в Холодной войне.
У противоположной стороны нашлись свои пропагандисты. Один из первых романов Роберта Хайнлайна «Шестая колонна» (1949) рассказывает о вторжении в Америку коммунистических «азиатских орд».
Разоблачение культа личности Сталина пробудило надежды на возможность построения «правильного», человеколюбивого социализма, а потом и коммунизма. Советские фантасты искренне попытались представить такое будущее «во плоти». Прорывом стал роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» (1957), в котором описывались чрезвычайно отдаленные времена и человечество, вставшее в один ряд с другими галактическими цивилизациями. В конце 1950-х — начале 1960-х появляются повести и рассказы братьев Стругацких о так называемом Мире Полдня — населенной прекрасными людьми Вселенной 22 века, «мире, в котором хотелось бы жить» современникам Стругацких. Увы, вскоре политическая оттепель закончилась, и издательские мощности вновь были отданы «певцам войны».
А что же происходило в эти годы на Западе? Пользуясь творческой свободой, писатели превратили свои романы в полигоны для апробации различных политических идей. Роберт Хайнлайн метался от пропаганды милитаризма («Звездный десант», 1959) до утверждения «философии любви» («Чужак в земле чужой», 1961). Урсула Ле Гуин хладнокровно подсчитывала плюсы и минусы коммунизма и капитализма («Обездоленные», 1974). Курт Воннегут и Энтони Берджесс пугали деспотией лживых правительств (соответственно, «Колыбель для кошки», 1963, и «Заводной апельсин», 1962). Филип Дик эпатировал победой гитлеровской Германии в альтернативной вселенной («Человек в высоком замке», 1962). Мудрый же Роберт Шекли просто высмеивал всех подряд («Путешествие Джоэниса», 1962). В общем, в западной фантастике тех лет царил идеологический хаос. Распад СССР всерьез понизил интерес американских и европейских фантастов к идеологической тематике.
Многоликая идеология отечественной фантастики.
Обратная картина наблюдается в современной России. Добившись в конце 1980-х свободы слова, писатели принялись употреблять ее во благо народное так, как они это благо понимали. На рубеже 1980—1990-х активно пишется и публикуется разоблачительная антисоветская фантастика. Ее сочиняли Вячеслав Рыбаков (повесть «Не успеть!», 1989), Михаил Веллер (рассказ «Хочу в Париж», 1990), Михаил Успенский (повесть «Чугунный всадник», 1990). Не прошло, однако, и десяти лет, как начинают появляться книги другого сорта: Олег Дивов в шокирующем романе «Выбраковка» (1999) де-факто призывает к наведению порядка любыми методами. Упорно ищет «точку возрождения» страны Вячеслав Рыбаков, прошедший путь от высокой консервативной утопии («Гравилет «Цесаревич», 1994) до лобовой публицистики («На будущий год в Москве», 2003; «Звезда Полынь», 2007). 
Заметным течением в российской политической фантастике стал так называемый либерпанк. Его представители (Дмитрий Володихин, Михаил Харитонов, Кирилл Бенедиктов, Виктор Косенков, Олег Кулагин) в своих книгах борются с «глобализацией на американский манер», рассматривая последнюю как одну из форм колониализма. Есть, однако, и иная тенденция — скажем, в романе Святослава Логинова «Имперские ведьмы» (2003) и империя, и демократия оказываются равно чуждыми человеку, могущему опереться только на семейные ценности.
Что ж, если не случится возврата к цензуре, наша фантастика и впредь будет идеологически разнообразной. Ведь каждый фантаст желает читателям счастья, а о счастье у всех представления разные.
|
