В России никогда не ставили Хемингуэя, но превыше всего держали Большой Хемингуэйский Понт. Тяжелую походку и картинную опустошенность обветренных гарпунеров, тертые летные куртки, небритое волевое лицо в росчерках шрамов и заветную сигарету, принимаемую после боя губами из рук влюбленной женщины или преданного юнги.
Процеженные сквозь зубы слова, небрежное внимание к женщине, крутые испанские напитки: на вкус – дрянь, зато название! Чувства к Хемингуэю были сугубо возрастными; его палубный выпендреж бывалого человека, рассекающего косяки небывалых, в годы хемомании мало трогал взрослых: все они равно черпнули лиха и беззлобно посмеивались над особо козырными героями. Зато пацанва свято блюла свою порцию форса: блокадники фигуряли перед эвакуированными, но тушевались перед сынами полка. Суворовцам уступали ремушники, а круглым сиротам – половинные; это и была русская паства Хемингуэя, в 58-м ничуть не забывшая холод могил и сжатые кулаки: война, которую мир окончил в 45-м, в России продолжалась до марта 53-го.
В год хула-хупа, атомохода "Ленин", первых кредитных карт и триумфа сборной Бразилии под началом Пеле на футбольных чемпионатах мира, дети предвоенных годов рождения вступили в совершеннолетие, а послевоенных – в возраст самостоятельного чтения. Они причащались к Хемингуэю посредством недавно созданного журнала "Иностранная литература", а в кино всем двором ходили на фильм Никиты Курихина и Теодора Вульфовича "Последний дюйм" по рассказу Джеймса Олдриджа.
Что объединяло поколение 50-х, 60-х, а пожалуй и 70-х - портрет Хемингуэя на стене, выученные наизусть «Три товарища» Ремарка и любовь к советскому, но такому «западному» фильму — «Последний дюйм». Не знаю, читают ли сейчас на постсоветском пространстве Ремарка и Хемингуэя, но, как ни странно, фильм любят до сих пор.
И все же — два культовых писателя — Хемингуэй и Ремарк — два разных мироощущения. Как ни странно, но герои Ремарка были ментально ближе советским людям, несмотря на западные реалии, и тем менее интересны. Им можно было подражать, их можно было любить, но… преклоняться перед ними невозможно. Слишком понятны мотивы их поведения, образ жизни. Привычный нам коллективизм снижал пафос. Героев-одиночек у Ремарка нет — два друга, три товарища, фронтовое братство…
Олдридж оказался даже лучше предтечи: в отличие от безразличных хемовских героев, его пилот и аквалангист Бен Энсли был подчеркнуто лоялен к верным и надежным парнишкам:
"Когда тебе станет совсем "ничего", пригни голову ниже к полу, чтоб не запачкать кабину", – говорил он в воздухе сыну, которого учил ремеслу и разрешал звать себя "Бен". У него была Та Самая куртка, Тот Самый грубой лепки профиль, он хмуро курил перед погружением, тянулся к пачке тотчас после всплытия и вообще был роскошен в маске на лбу, обвитый патрубками акваланга. Он бивал "мессершмитты" над Эль-Аламейном, позже эвакуировал разоренные нефтепромыслы в Бахрейне, учил управлению богатеньких буратин и умел сказать лаконично и мужественно:
- "Никогда и ничего не бойся, когда ты один".
- "В жизни можно сделать все, если не надорваться".
-"Все решает последний дюйм".
Сын заучивал эти слова, как и все отцовское, – весомую медлительную походку, движение рычагов и педалей, небрежность к деньгам и почтение к большим деньгам.
"Запомни: все решает последний дюйм", – наставлял он черепашку, упрямо форсирующую черту на песке, – маленький мальчик с большими часами, которому осталось совсем недолго ждать, пока отец скажет ему: "Молодец, Дэви".
У многих маленьких и не очень маленьких мальчиков в зале если что и осталось от отцов, так только большие часы или старая пилотка, а то и вовсе звездочка; они с трепетом смотрели на эту пляшущую тень самолета на барханах, на фото красотки на приборной доске, резиновую присоску Микки-Мауса и банку из-под ананасового компота, наплевательски зашвырнутую под крыло.Они списывали слова и пели хором в парках отдыха: "Но пуля-дура вошла меж глаз ему на закате дня, успел сказать он в последний раз: "Какое мне дело до всех до вас, а вам – до меня".
В конце 50-х советское кино впервые после Эйзенштейна снова вышло на международный уровень – жаль, ненадолго. В мире дети войны пошли дальше, препарируя рожденную военной оскоминой преступность, сексуальную легкость и новый демократично - "бондовский" шик наступающего десятилетия.
"Далекая северная страна, где долгий зимний день" в этом отношении тормознулась на "Последнем дюйме", поставив аккурат в те же годы последнюю точку брутального стиля вместе с застрелившимся в 1961-м Хемингуэем.
А прогрессивному писателю Джеймсу Олдриджу в 1973-м присудили Ленинскую премию Мира за критику буржуазной действительности. Присудили те самые восьмиклассники и второкурсники 58-го года, что за 15 лет до заслуженной награды по три раза бегали на "Последний дюйм".
Песня из кинофильма "Последний дюйм" Муз. М. Вайнберг, сл. М. Соболь
Тяжелым басом звенит фугас
Ударил фонтан огня
А Боб Кеннеди пустился в пляс
Какое мне дело
До всех до вас?
А вам до меня!
Трещит земля как пустой орех
Как щепка трещит броня
А Боба вновь разбирает смех
Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня!
Но пуля-дура вошла меж глаз
Ему на закате дня
Успел шепнуть он:
"Не в этот раз...
Какое мне дело до всех до вас,
А вам до меня?"
Простите солдатам последний грех,
И в памяти не храня,
Печальных не ставьте над нами вех.
Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня!
|
